Институт энергетических исследований РАН

 

А.Б.Чубайс поздравляет А.А.Макарова от имени РАО ЕЭС

Алексей Александрович, 70 – значительный рубеж. Как Вы оцениваете то, что было сделано и не сделано?

 

Суровый вопрос. Сделанное распадается на два больших куска - в соответствии с судьбой страны. Одно считалось сделанным и признавалось результатом до конца 80-х годов. Существенно иное складывается в последние 15 и даже 7 лет.

 

О тех, давних годах не знаю, стоит ли говорить подробно. Идеалистические цели и романтические представления у нас тогда вначале доминировали. Было упоение возможностями математического моделирования и компьютерной техники, были надежды создать систему формализованного сопровождения управленческих решений, делающего централизованное планирование действительно эффективным. Но был и многолетний опыт практического вживания в реалии той системы, из чего стало ясно, что математические методы ей противопоказаны – здесь и преднамеренные искажения информации, и закрытая процедура согласования интересов - тогда еще не откровенно личных, но уже замкнутых на какую-то свою группу интересов. Все это в конце концов сминало в гармошку наши представления об эффективных методах, инструментарии и рациональной организации планирования.

 

Одновременно шло трудное, изнутри плановых органов изучение сути процессов управления энергетикой и экономикой. Это была хорошая школа - не в том смысле, что высокого качества, а просто суровая школа обучения кнутом и кувырканием в грязи. Тем не менее, сохранялись надежды, что стране нужна всесторонне осмысленная энергетическая политика, нужны соответствующие программные документы, и мы в состоянии их делать. Ценой огромного напряжения всего коллектива Института - работа на нервах для правительства и на уровне ЦК, с большой ответственностью и всегда в предельно сжатые сроки - а потом все это складывалось на полку. Но таким жестоким образом приобреталось понимание реального процесса управления.

 

Что касается последнего, «капиталистического» этапа, то здесь груз разочарований отнюдь не меньше, но той острой досады не возникает, потому что нет камуфляжа «приоритета государственных и общественных интересов». В 90-е годы обычно не врали про высокое, делая что-то сугубо шкурное. Но сами дела были просто вопиющие, выходящие за всякие рамки.

 

Пришлось строить другую модель функционирования и развития ТЭК при новом строе. В научном плане понадобилось разрабатывать методы согласование многомерных разнонаправленных интересов, либо способы «придавливания» чрезмерно эгоистических интересов, искать механизмы такого воздействия на происходящее, чтобы страна и общество получали больше положительного от топливно-энергетического комплекса.

 

В целом задача прояснилась, и с этим определились морально-этические основания для работы. Когда ты знаешь, что в волчьей стае, это чем-то проще игры с гладкими кошечками, которые на самом деле - мутировавшие тигры. Исчез и прямой правительственный пресс – сроки, время, обязательства, звонок откуда-то - разбейся в лепешку, но сделай! Раньше любой начальник мог давать нам указание, потому что мы - академическая бюджетная организация и обязаны были выполнять их, чтобы там ни было. Это официальное давление теперь почти исчезло.

 

В последние годы и настрой коллектива, и мой собственный строится на нашей личной гражданской ответственности. Да, мы должны зарабатывать деньги, чтобы не растерять коллектив в условиях большого спроса на наших специалистов. Но деньги зарабатываются, чтобы делать серьезные работы в интересах страны. Нам никто не навязывает эту работу, наоборот, приходится убеждать государственные власти и «либеральную» общественность, что перспективные работы нужно делать, что необходима долгосрочная стратегия. Как бы то ни было - пришло осознание нашей миссии в новых реалиях.

 

Конечно же, она включает не только гражданскую, но и профессиональную составляющую. Пришлось в корне менять методы и инструментарий исследований развития энергетики, хотя из научного задела, созданного в Союзе, ничего существенного не пропало. Прежние модели производственных связей и процессов в ТЭК работают и сегодня, но над этой базой пришлось выстраивать многоэтажные надстройки, учитывающие в корне изменившиеся информационное поле, организационные структуры и принципы отбора решений. В результате пришлось создавать совершенно другой инструментарий. Он, конечно же, не самоцель, а средство, чтобы последовательно, получая зачастую отказы и более жесткие противодействия, встраивать в складывающуюся управленческую систему средства обеспечения стратегической устойчивости развития ТЭК как важной части российской экономики, якобы управляемой невидимой рукой рынка.

 

Могли бы Вы сравнить атмосферу в Институте в 1985-91 годах и сейчас…

 

1991 год уже был годом тяжелейшим, уже наступил развал. Шло идеологическое отрицание централизованного планирования и всего с ним связанного. Шабаш, который начался в годы перестройки, достиг кульминации, когда система, и без того весьма неэффективная, просто развалилась. Институт пережил период определенного разброда. Коллектив, созданный чтобы научно обосновывать перспективы и политику развития энергетики, оказался перед перспективой отрицания смысла своей деятельности как таковой.

 

До конца 80-ых годов, коллектив руководствовался научными идеалами и критериями, выработанными научной школой системной энергетики академика Л.А. Мелентьева. Они не всегда сочетались с умением работать, но все же устремленность к науке доминировала. Мы позиционировали себя как академический институт, который одновременно решает крупную народно-хозяйственную проблему. Но эта вторая часть - «решаем народно-хозяйственную проблему» - приводила к изнурительной работе значительной части коллектива. А рядом всегда было немало людей, которые занимались в основном тем, чем им хотелось - вроде бы наукой в том или ином виде, но иногда и не наукой.

 

В 1991-93 годах вопрос встал ребром: или спонтанное разбегание коллектива, или «управляемое» сокращение Института. Я провел его жестко - остался только тот минимум специалистов, которые способны обеспечивать достойный уровень разработок и, следовательно, выживание коллектива. Перешли на контрактную систему и сократились втрое, но главную задачу решили – Институт выжил. А дальше коллектив постепенно стабилизировался. К сожалению, и тогда средний возраст был высокий, поэтому происходило печальное естественное замещение. Молодежи вначале приходило мало, поэтому шло старение, но за три года численный состав стабилизировался.

 

Может быть, кто-то в Институте видит это по-другому, но я воспринимаю нас как добровольное сообщество. Не кибуц, а содружество компактных групп элитных специалистов – всего 5 лабораторий по 5-9 сотрудников, оснащённых уникальными базами данных и моделями. Каждая ведёт своё научно-методическое направление и одновременно умеет строить отношения с заказчиками, гарантируя высокое качество результатов в сжатые сроки и материально обеспечиваясь. При этом есть отчётливое понимание, что без соседей «капитализация» каждого резко снизится.

 

Институт всегда теснее всего взаимодействовал с электроэнергетикой, с «Газпромом», а каковы отношения с нефтяниками и угольщиками?

 

Нефтяников и угольщиков мы одно время потеряли. До 1990 года у нас были достаточно гармонично представлены и те, и другие, а потом ведущие специалисты ушли в бизнес и консалтинг. В последнее время мы заново выстраиваем угольную составляющую и постепенно восстанавливаем нефтяную.

 

Политологи любят обсуждать «риски 2008 года». Но у нас в 2008 году не только выборы Президента, но и расформирование РАО ЕЭС. Какие риски Вы видите в связи с этим?

 

Не решена проблема обеспечения эффективного и устойчивого развития электроэнергетики в условиях конкурентного рынка. В этом заключается большой риск для отрасли. А для Института замена крупного и не для формы, а по существу заинтересованного в перспективе системного заказчика на десятки конкурирующих компаний означает угрозу потери общесистемной тематики и кратное усложнение проблемы финансирования.

 

Энергетический комплекс является важнейшим внешнеэкономическим агентом. Нас втягивают в межгосударственное урегулирование этой сферы через Энергетическую Хартию…

 

Идея Энергетической хартии – сама по себе рациональна. Но реализовывалась она в столь сложных для России политических условиях (иногда, кстати, без противодействия и даже порой с поддержкой наших представителей), что, по сути, оказалась навязыванием почти колониальных условий использования наших ресурсов. Произошла поучительная трансформация документа, выросшего из светлых представлений о рациональном устройстве энергетики Евразии, в инструмент ресурсного колониализма.

 

Прокомментируйте, пожалуйста, инновационную политику. Что будет двигать экономику в период до 2030 года? За счет чего будет развиваться энергетика?

 

Это как раз то, вокруг чего у нас ломались копья весь прошедший год в рамках работы РАО ЕЭС России «Целевое видение развития электроэнергетики до 2030 года». Новую электроэнергетику нельзя спроектировать, не проработав перспективы топливно-энергетического комплекса и экономики в целом - неизбежно приходишь к обсуждению концептуальных путей развития экономики. Официальная линия, которая сейчас возведена уже в ранг концепции социально-экономического развития страны до 2020 год (подготовлена только что МЭРТом), настроена на инновационный путь развития. Пока этот путь очерчивается очень крупными мазками – аэрокосмическая промышленность, судостроение и … нанотехнологии. Но нанотехнологии – это не отрасль, а средства, которыми решаются самые разные задачи в широчайшем спектре деятельности. А как выбить, например, у «Боинга» и «Эйрбаса» 10 процентов мирового авиационного рынка, когда американцы не жалеют денег на свои военные программы, а китайцы вообще бросают на это огромные средства? Почему мы будем там востребованы? Чтобы «раскрутиться» к 2020-му году, уже в ближайшие 3-5 лет необходимо выйти на внутренний и внешние рынки с вполне конкретными, причем массовыми продуктами! Концепция красивая, льстит самолюбию россиян и руководителей, но, возможно, выдает желаемое за действительное.

 

В то же время Россия богата территориями, где дешевые местные энергоресурсы (в том числе уголь и гидроэнергия) удачно сочетаются с другими природными ресурсами. Мы уже сильные игроки на мировых рынках металлов, так давайте ставить вполне достижимую цель закрепиться на них и выйти в лидеры по как можно более широкому спектру материалов высоких уровней передела. Давайте экспортировать хорошо транспортабельную и высокотехнологичную энергоёмкую продукцию с большой добавленной стоимостью, а не энергоресурсы, в производстве которых в ближайшие 10-20 лет мы выйдем на пределы добычи по всем основным видам топлива. Если мы будем доминировать на мировом рынке высококачественных материалов, то для создания их масштабного производства понадобятся и самое передовое машиностроение, химия, развитый транспорт и высококачественная стройиндустрия.

 

С высоты Вашего сегодняшнего опыта, как бы Вы построили жизнь, если бы начинали сегодня?

 

Своей судьбой в общем удовлетворён – жизнь была разнообразная, с творческими всплесками и, что бы ни говорили сейчас о советском строе, с широкими возможностями самовыражения. Но если начать снова, предпочёл бы не ограничиваться научной сферой, а разрабатывать и, главное, осуществлять крупный проект, значимый для миллионов. Такой, например, (фантазировать, так по полной) как создание единой энергетической системы Евразии с формированием и взаимодействием трансконтинентальных систем нефте- и газопроводов и электроэнергетических систем. Это и сложнейшие системные исследования, и самая современная инженерия, и новые рыночные механизмы, и политика, и многое другое…